Группа «Илим»: момент истины

Как Группа «Илим» проходит через пандемию? Насколько сложным для компании был этот период? 

■    Основная нагрузка легла на центральные офисы, где сотрудники с апреля месяца начали работать удаленно. Но не думаю, что основные наши трудности отличаются от таких же в других компаниях. В то же время на наших заводах люди работают в три смены, 24 часа в сутки. И, к счастью, вспышек вируса в регионах не так много, как в Москве и Санкт-Петербурге. На производстве в Усть-Илимске была небольшая вспышка коронавируса и связанные с этим меры на производстве, в том числе и замена людей в смене, что не так и просто. Но в целом мы пострадали не так сильно. Напротив, выявились слабые места, с которыми необходимо иметь дело. В том числе и эффективность сотрудников, и их необходимое количество, и вид занятости.

Какое ваше отношение к удаленной работе? Ведь некоторые руководители говорят, что эффективность снизилась, другие – повысилась. То есть удаленная работа – мечта, которая сбылась, или что-то, от чего они хотели бы избавиться?

■    Возможно, я консервативен, но я не сторонник удаленной работы сотрудников, по крайней мере руководителей высшего звена. Сотрудники должны быть, как говорится, «на месте», вовлеченными в работу. Хотя наш менеджмент говорит, что в будущем офис перестроится, и в нем будет порядка 100 рабочих мест для сотрудников, которые будут работать и в офисе, и удаленно, по согласованию с руководством. И это, наверное, главный тренд, который проявился во время этой пандемии. Сейчас практически все совещания у нас все равно проходят через интернет. Иногда они затягиваются, иногда плохо слышно, но это пока наша реальность.

Когда пандемия только начиналась, некоторые экспортно-ориентированные российские компании столкнулись с падением спроса на их продукцию, сначала со стороны китайского, потом – европейского рынков. По вашему мнению, дно падения спроса на продукцию уже пройдено? И насколько он далек от показателей 2019 года?

■    В Китае в среднем цена на продукцию ЦБП снизилась примерно на 35–40% и в нашем понимании находилась на предельно низком уровне, хотя и обеспечивала необходимую маржинальность для нашей работы в 15%. Но это немного из-за высокого уровня амортизации, нам нужна большая маржинальность. Наши сотрудники сделали анонс об увеличении цены на продукцию для Китая на 20–30 долларов, как это сделали и другие компании-конкуренты из разных стран.

Как это отразится на инвестиционных планах компании? Будут ли урезаться капитальные затраты? 

■    Да, это необходимо делать, хотя это болезненно для компании и не все можно «срезать». Но иногда лучше отрезать хвост, чем потерять голову. Поэтому мы скорректировали и пересмотрели свои инвестиционные программы. Ведь речь идет не о том, чтобы глобально сокращать инвестиции, а о том, чтобы изменить их направление. То есть сейчас необходимо направлять инвестиции больше на увеличение эффективности, чем на увеличение объемов производства. Хотя и эффективность от этих инвестиций меньше, чем от тех, что направлены на увеличение производства. Но в условиях кризиса выживает на рынке тот, кто более эффективен. Самый главный наш проект – это строительство самой большой в мире линии по производству картона и упаковочных материалов в Усть-Илимске для Китая мощностью около 620 тыс. тонн в год. Крупное, абсолютно новое производство, которое мы продолжаем строить, несмотря ни на что. Спрос на картон не снижается и продолжает оставаться стабильным. Все остальные инвестиции, которые не прошли рубикон 60–70% капитальных затрат, были приостановлены или изменены. И мы считаем, что это правильное решение в оценке использования прибыли. К сожалению, этот эффект отразится также и на дивидендах. 

Оборудование для вашего проекта по производству картона в Усть-Илимске уже поступило в Россию. Скажите, вы проавансировали его до того, как курс рубля упал по отношению к доллару?

■    Частично мы всегда выплачиваем аванс при заключении контракта – в районе 5–10%. Сейчас мы стараемся сместить проплаты на момент, когда оборудование будет запущено и сможет начать генерировать денежный поток. Хотя это и ведет к некоторому удорожанию проекта, но инвестиционно – более правильно. Валютные колебания мы воспринимаем хорошо, поскольку тот курс, который был в последние несколько лет, был не совсем адекватным. Но поскольку у нас около 70% выручки – в валюте, у нас нет убытков на почве курсовой разницы, напротив, удешевление рубля для нас как экспортеров имеет преимущество в снижении себестоимости продукции.

В правительстве обсуждалась стратегия развития лесного промышленного комплекса до 2030 года, поскольку предыдущая была признана неудачной. Как сейчас выглядит эта дискуссия? Есть ли консенсус у правительства, куда двигаться далее? Или же у каждого министерства и ведомства есть свое видение и общий взгляд найти сложно?

■    Последняя итерация (повторение какого-либо действия) стратегии для ЛПК, которую мы делали совместно с McKinsey & Company для Минпрома, была сделана в 2017 году. К сожалению, в эту стратегию не попала часть, связанная с экологией. В этом смысле она была неполноценной. Таким образом, на сегодняшний день произошли следующие изменения: во-первых, это несовершенство выявилось, во-вторых – часть, которую мы делали для Минпрома, стала архаичной из-за изменений, связанных с ковидом и т. д. И в-третьих, пришел новый премьер в правительство, г-жа Абрамченко, которая имеет свое видение и задачи, которые должны быть реализованы в новой программе. На совещании в правительстве мы участвовали в обсуждении стратегии развития ЛПК, где была вполне демократичная атмосфера. Речь шла о подготовке доклада для Президента о новой стратегии. Я думаю, нам удалось повлиять на намерение о том, что необходимо послать Росгвардию в леса и разобраться там с воровством. По-моему, ущерб от воровства леса хоть и есть, но он носит статистический характер и не превышает подобного урона в других сферах. И эти показатели не сильно изменились за последнее время.

Каждый сезон мы обсуждаем тему пожаров. Минприроды утверждает, что число пожаров стало больше, а их площадь стала меньше, и это – успех.

■    О статистике говорить сложно. Это больше эмпирические данные, поскольку в 2017 и 2018 годах пожары были на одном уровне, а в 2019-м стало немного лучше, но это не говорит о принципиальных изменениях. Думаю, глобально ничего измениться не может, поскольку ничего не изменилось в борьбе с пожарами. Поэтому сначала необходимо изменить инструмент борьбы с огнем, а потом смотреть на результаты. Но мнение о том, что надо сконцентрироваться на тех пожарах, которые наиболее опасны для людей, социальных объектов, городов, – это правильно, потому что одно из правил риск-менеджмента говорит о том, что борьба с ущербом должна стоить меньше, чем сам ущерб. Поэтому все пожары не потушишь – слишком дорого, надо выделять приоритетные очаги. В общем, с подходом согласен, но положительной статистики пока не вижу.

Иногда в качестве борьбы с пожарами предлагают приватизировать леса по скандинавской схеме. При каких условиях приватизация лесов стала бы реальной и получила поддержку населения страны? Возможно ли это?

■    Я сам выступал с такими предложениями и считаю, что они абсолютно правильные и подтверждаются статистикой, которая на сегодняшний день говорит о том, что 95% пожаров происходит в лесах, где нет аренды. Соответственно, только 5% пожаров – в арендованных лесах. В мире статистика аналогичная и даже более убедительная. Даже если общественное мнение изменится, приватизация для инвесторов должна быть на выгодных условиях. В общем, разговор должен быть с цифрами.

Аналитики консалтинговой компании подсчитали стоимость всего леса в России. Получилась колоссальная цифра – от 4 до 17 триллионов долларов. Можно ли привязывать стоимость лесных ресурсов к их способности поглощать углекислый газ? Реально ли, что стоимость всего леса дороже, чем стоимость запасов нефти?

■    Действительно, была такая статья, где стоимость леса привязывалась к стоимости поглощения тонны углекислого газа. В одном случае – это 4 трлн, а если эта тонна поглощения до примерно 125 долларов за тонну в два раза подорожает к 20–30 году, то стоимость леса составит 17 трлн долларов. Также у них получилось, что вся нефть при нынешней ее цене оказалась на 30% дешевле леса. Опять же, если цена нефти увеличится, будут другие цифры. С этой точки зрения – да, но, с другой стороны, это все равно, что посчитать стоимость всей выловленной рыбы, которая водится в океанах. Посчитать можно, но имеет ли это смысл? Минприроды тоже посчитало. Они взяли не только доступный, а весь лес, и оценили его в 8 триллионов долларов. Скорее всего, эти расчеты не надо воспринимать буквально. Тут скорее идет речь о том, что необходимо, с одной стороны, снижать углеродные выбросы и делать экономику все менее зависимой от классических видов энергии от сжигания, а с другой – увеличивать или хотя бы не снижать площадь леса. В таком случае мы сможем прийти к климатическим условиям 1990 года. Это правильно, но к бизнесу это имеет слабое отношение. 

Павел Демидович, РБК